Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

dpd

###

На заборе написано «пидоры»
и фонариков горькая кисть.
Мимо едут народные лидеры
и проходит короткая жизнь.
Шепелявит очкастая гадина,
несчастливая в плотской любви:
до чего же вокруг всё раскрадено!
Ей подруга в ответ: селяви.
Разорилась их холдинг-компания,
но на кофе ещё наскребут.
Парни в худи и девки кавайные
презирают молитву и труд.
В переулках ищи распродажные
мокасины для левой ноги
и пустые надежды бумажные
в электрическом пламени жги.
dpd

ДЕКАБРЬ 2017

+++

Когда лечил меня от ёлки
в халате пышном дед мороз
и некий шкипер произнес
в иссиня-черной треуголке:
"отныне будет все всерьез,
уж мы не плаваем по волге,
задорный гонит нас норд-ост
к святой елене или ольге",
косился глазом я неостро:
вы где, обещанные сестры,
ни ольги, ни елены нет,
и ель внутри меня болела,
как чье-то будущее тело,
невоплотившийся хребет.

+++

вот и утки о тютчеве тихо поют
и о тютчеве утки рыдают
и по-сестрински пробуют поздний полет
где стоит одинокий рыбарик

крылья-лезвия ломти от торта полет
отрезают на тризне у трассы
где рыбак словно селезень носом клюет
и мусолит в руках папиросы

ты смотай свою снасть рыбачок-дурачок
нет сегодня труда бесполезней
ты подумай о тютчеве хоть бы чуток
в этот вечер летающих лезвий

полюбуемся вместе на вольный полет
оперенные снегом кинжалы
всё равно твоя рыба уже не клюет
а небесная рыба пожалуй

ЮГО-ЗАПАД

печально осенью бродить по ноосфере
где братец кролик братец лис и просто звери
где все охотники нашлись и вышли к дому
«одно торжественно на всех несем ружье мы»
влачат ущельем ипотек пустые сумки
как вереница неудач и с ними суки
и говорит седой хохмач с собой в беседе
вон семь охотников идут но без медведя

Collapse )
dpd

КВН-1969

Как низок и мал человек.
Как плохо сидит на нем борода.
Как отвратительно он сидит в Копенгагене,
по сути никому зла не делая.

Днем он работает почтальоном,
инвестиционно-финансовым консультантом,
разносчиком пиццы.
Вечером он работает Копенгагеном –
городом на воде и всезнайкой.

А мы сидим на реках мудозвонских –
Волге, Шексне и Мологе –
и смеемся о потерянном граде
сквозь линзу, наполненную водкой.

Мы - команда «КВН-69»,
жертва филадельфийского эксперимента.

У нас есть всё: бочки сала,
мороженая нога мамонта,
сто шестнадцать мегатонн спичек
и редкая запись Шульженко.

Вот только ни в чем мы не Копенгаген,
и тем более в профиль не Копенгаген.

По утрам он ездит на велосипеде –
нет, не гусеничном, колёсном! –
отдает честь каждому гею,
пьет крюшон в музее холокоста.

Город закрыт стеклянным куполом
от активного солнца и дурных вестей,
и этот подонок тоже живет под куполом,
так что и в морду ему не дашь, не расчленишь топором
и не пустишь на корм ездовым собакам.

Еще бы – он ведь и есть Копенгаген,
с узловатыми венами улиц,
отечными пятками пригородов
и мясистым носом собора.

А мы – команда «КВН-69».
По утрам наши кости грохочут зарядкой,
и штабной телевизор
просвечивает нас белым лучом разлуки.

Потом мы выходим на шершавый панцирь водохранилища
и долго смотрим сквозь лед, различая или додумывая
бирюзовые шпили церквей, рыжие торосы крыш,
запах кофе, и моря, и камня.

В полдень, пока меня гонг не позвал на обед,
я бубню себе так:

преврати меня, Элдридж Эсминец, таинственный бог,
в ездовую собаку,
унеси меня в снежную даль с бубенцом,
чтоб не снился мне город – нелепый старик на воде,
в пожилом пиджаке, на воде, в бороде,
город зачеркнутых гласных.
mbp

1984

А то ли дело орвелловский год, его ледяное лето с ураганами, а после – картофельный мокрый сентябрь, и серые бараки под Уваровкой, где сидели мы и плакали, и читали друг другу вслух «Триумфальную арку». У Ремарка пили кальвадос, а мы пили зверобой и стрелецкую. С утра мы надевали серые и бурые телаги, кирзовые сапоги и отправлялись на подборочные, сортировочные, а самые наглые и жизнелюбивые – на погрузочные работы. Нас было восемь евреев в комнате, и даже Шура Полянский из Нижнего, долотом вырубленный из камня, бережно хранил в себе осьмушку еврейской крови. И один был нам свет – не тусклый свет поселкового винного, а мощный, дерзкий свет, который шел из Москвы, из Колонного зала. Приходя со смены, едва сняв духовитые кирзачи, мы спрашивали друг у друга (а откуда кто мог знать? поймать краем уха радио в столовой?): ну как там Каспаров? Каспаров, двадцатилетний прекрасный лев, терял одну партию за другой. Он был совсем один, и не только против Карпова. Он был один против всего осязаемого нами мира: против комсомола и геронтократов, против ударных строек и ленинских зачетов, против ленинского же университета миллионов, против рубленого столовско-венского шницеля, против кирзачей и телаг, против песни, которая никак не хочет с тобой прощаться. Он был за всех каспарянов и вайнштейнов, за всех черноморцев, бассов и яшаяевых. И мы знали, что он победит, и с каждым проигрышем мы знали это всё крепче.
Он не победил тогда, но и не проиграл. Устоял. А после взял и победил, и еще победил, и еще. А потом он укусил полицейского. И зря говорят, что это не сенсация – вот, мол, если бы он укусил собаку!
Нет, это все-таки сенсация, ведь полицейского укусил лев.
mbp

артемида

Озверевшей Артемиды
деревянный клык,
осенью потерянный в лесу,
как снег раздвинулся,
нашли мы в чёрной жиже.
Давай – она теперь живёт поближе –
я этот клык старушке отнесу,
чтоб было чем глодать берёзовую кору
в бескормичную пору.

До логова ее добрался еле-еле,
весь ободрался и промок,
а там – уже не дева в волчьем теле,
и не старушка, а цветок.
Оладья лунная на стебле.
dpd

вещи

Помимо хранилища каши и щей,
в моём отмирающем тельце
есть камера чьих-то забытых вещей,
зовущих и ждущих владельца.

Над этим сокровищем, словно Кощей,
я чахну, а после кончины
я стану одной из забытых вещей
во чреве другого мужчины.
judas

Культурная столица, блин

Включил трансляцию митинга питерской интеллигенции против газпромовской башни и тут же наткнулся на плакат:

"КУКУРУЗА - НЕ НАШ ОВОЩЬ"

И эти люди прикрываются святым именем Пушкина! Нет, надо им кукурузину все-таки всадить.
стелла

сегодня

Сегодня самый несчастливый
день за несколько минут.
Я объелся желтой сливой,
нигде меня уже не ждут.

Не бьет судьба моя крылами,
в рассохлых туфлях я иду
и как в придурошной рекламе
рот разеваю на ходу.

В мой рот разинутый влетают
тугие птицы, серь небес,
архитектурные детали
и чей-то черный мерседес.

И постовой меня боится,
как будто я его нарком.
И из под ног моих столицу
сметает с карты ветерком.