dpd

сказка

По Коренёвскому шоссе,
где так легко моей душе,
шагала девочка с лукошком
и с нею пёс Тотошка.

Дудела девочка в дуду:
куда, куда, в Караганду.
Как повернём на Бронницы,
лукошко и уронится.

Болеет бабушка в чепце
с блокадной тенью на лице,
и братнее копытце
в кастрюле кипятится.

Пасть разевает волк-рассвет,
японский бог и бабкин дед,
и прыгает собачка -
вечерняя заначка.

Сверкая жёлтым кирпичом,
шуршит дорога ни о чем
под красными подошвами
зияющего прошлого.

А ты, свидетель, стрекоза,
лети во все свои глаза
из муравьиной пасти
материальной власти.
dpd

музыка проституции

Ты вошел, раскрасневшись, с мороза
в тусклый зал общественного лектория,
а нам уже всё про тебя известно:

какую шарманку ты крутишь,
какие книги сносили тебе крышу на третьем курсе,
в каком переулке ты сердце свое зарыл.

Ты – русский. У тебя будет всё как всегда.
Сейчас ты сядешь за грубый стол,
выпьешь стопочку водки, крякнешь,
захрустишь огурцом, поминальным сухариком,
бросишь матовый взгляд на пустую иконку окна
и затянешь сиротскую песню
про то, что выхода нет.

А и в самом деле, где же тут выход?
Где тут вывод, где урок для человечества?
Весь твой путь – из комнаты, откуда нет выхода,
в другую комнату, откуда тоже нет выхода.
И так уже много столетий одно лишь томленье.

Нет, здесь нужно быть немножко голландцем –
мастером часовым, корабельным или сапожным.

В этой глухой стене, в этом кирпичном подвальном своде,
который ты называешь небом,
мастер, конечно же, вычислит слабую точку,
центр напряжения,
саданет по ней кернером или даже отверткой,
и всё разлетится на мелкие дребезги -
первое небо, а следом второе, и третье, и вот уж седьмое,
и вот уже берег, а дальше – Отец-Глубина.

Сергей Есенин писал:
Блок часто глядит как голландец на русских полях.

Вообразил себе Блока:
нелепый ветряк, деревянная птица,
стоит и качает крылами
на фоне крестьянского сева.
Гус Хиддинк – или вообще Пеликаан.
Пеликаан с улицы Стравинскилаан,
где Петр превратился в Петрушку.

Блок говорил: слушайте музыку революции!
А что делать, если нет революции?
Ну, если так… слушайте музыку проституции.

Не брезгуйте массажными салонами,
где бессловесные тайки
на жирных спинах клиентов
пишут злобные письма Будде.

Стучитесь в панельные двушки,
и вам откроют карпатские шлюхи
с мелкой рыбьей костью и крысиными зубками,
отсылающие денюжку на АТО.

Посещайте «Тануки» и «Гиннотаки» -
полусредние сетевухи,
где торговцы смартфонами
сашими вкармливают в секретарш,
отощавших на ложе похоти.

Немедленно включайте все телевизоры
на полную громкость, чтоб окна дрожали
и у джипов визжала сигнализация.

Смотрите, как овцы, гиены и кабаны
встают под государственный гимн -
короче, всюду, где только можно,
слушайте музыку проституции!

В переулке рядом с Елоховкой,
где ты зарыл свое сердце,
есть дешевый шалман,
в нем пылает шашлык
и играет шансон.

Вдалеке виден призрак голландской аптеки,
от которого ближе к полуночи
отделяется полупрозрачная Анна Монс –
белобрысая брошенная содержанка
в белоснежной ночнушке.

С вытянутыми вперед руками
она проходит мимо окна,
и мы ей крутим музыку проституции:
«Централ» и, конечно, «Мадам».

Ты зря порываешься выключить эту музыку,
поставить что-то приличное –
Малера или Каравайчука.

Кто знает, что она сделает,
если не вывалить ей у порога любимое блюдо?

Может быть, просто сожрёт этот город со всеми его потрохами,
долмой, шашлыками, церквями,
торгово-развлекательными центрами,
и миллионы смартфонов будут пищать у нее в животе,
наперебой сообщая друг другу, что выхода нет.
dpd

обрыв

Там жили поэты, и каждый встречал.
А тут уж никто не встречает.
От этого в сердце такая пичал,
что волком оно завывает.

То были поэты - пьянчуги, вруны,
людские веселые лица.
А нынче - шакалы, кроты, грызуны,
клопы, тараканы, мокрицы.

Там было болото и почва была:
свобода, отечество, вера.
А здешняя почва - до края стола,
а дальше обрыв, блогосфера.
dpd

КВН-1969

Как низок и мал человек.
Как плохо сидит на нем борода.
Как отвратительно он сидит в Копенгагене,
по сути никому зла не делая.

Днем он работает почтальоном,
инвестиционно-финансовым консультантом,
разносчиком пиццы.
Вечером он работает Копенгагеном –
городом на воде и всезнайкой.

А мы сидим на реках мудозвонских –
Волге, Шексне и Мологе –
и смеемся о потерянном граде
сквозь линзу, наполненную водкой.

Мы - команда «КВН-69»,
жертва филадельфийского эксперимента.

У нас есть всё: бочки сала,
мороженая нога мамонта,
сто шестнадцать мегатонн спичек
и редкая запись Шульженко.

Вот только ни в чем мы не Копенгаген,
и тем более в профиль не Копенгаген.

По утрам он ездит на велосипеде –
нет, не гусеничном, колёсном! –
отдает честь каждому гею,
пьет крюшон в музее холокоста.

Город закрыт стеклянным куполом
от активного солнца и дурных вестей,
и этот подонок тоже живет под куполом,
так что и в морду ему не дашь, не расчленишь топором
и не пустишь на корм ездовым собакам.

Еще бы – он ведь и есть Копенгаген,
с узловатыми венами улиц,
отечными пятками пригородов
и мясистым носом собора.

А мы – команда «КВН-69».
По утрам наши кости грохочут зарядкой,
и штабной телевизор
просвечивает нас белым лучом разлуки.

Потом мы выходим на шершавый панцирь водохранилища
и долго смотрим сквозь лед, различая или додумывая
бирюзовые шпили церквей, рыжие торосы крыш,
запах кофе, и моря, и камня.

В полдень, пока меня гонг не позвал на обед,
я бубню себе так:

преврати меня, Элдридж Эсминец, таинственный бог,
в ездовую собаку,
унеси меня в снежную даль с бубенцом,
чтоб не снился мне город – нелепый старик на воде,
в пожилом пиджаке, на воде, в бороде,
город зачеркнутых гласных.
dpd

персидская мелодия

Я иногда улавливаю голос
сквозь шинный шум и грохотанье фур
и снова вижу свой заветный город –
Гондишапур.

Железными шкатулками с чеканкой
дома стоят, дома кричат в тисках.
Я был знаком с забавной персиянкой,
она рассыпалась в моих руках.

Змеиный яд мы пили из колодца
и грызли черствое подземное стекло.
Однажды в небе выгорело солнце
и больше там не рассвело.

Я помню войско с черными щитами,
в кирасах из драконьих шкур.
На башне поднял пепельное знамя
Гондишапур.

А я – беглец? Не помню, чтоб бежал я.
Скорее, умер я во сне.
Зачем иначе скорпион оставил жало
в моей спине?

Я счастлив здесь, в меня вбегают буквы
на муравьиный водопой.
Порой я чувствую себя, как будто
я муравейник, улей, рой.

Но прежней жаждой тут же я расколот,
напорот на ее шампур.
Пусти меня, мой гордый, горький город
Гондишапур.

Я всё слежу за гранями кристалла,
за пляской войн, земель, огней.
Как может быть, что смерть уже настала,
а мы живем теперь и в ней?

Живем, живем, сжимаем мир до точки,
живое солнце бьем в висок.
Но я на сердце, в шелковом мешочке
храню песок.
dpd

сумерки

У нас будут целые сумерки, целые вечера:
жужжание жука и жалоба комара.
Сиреневые кусты, лиловые небеса,
до станции полчаса, в варенье плывет оса.

Оклеенные газетами, стены сквозят дождем,
взлетающими ракетами, боями за Сайгон.
А я ничего не помню, ни музыку, ни слова.
А ты накрой сачком меня, я мертвая голова.

Я буду твоя дивизия, разбитая в пух и прах.
Закрученная провизия на полках и в сундуках.
Вот мой пластмассовый ножик, на нем кровь стрекоз.
Вот кладбище косиножек, здесь все всерьез.

А утром ахнем от синевы, пойдем в кинотеатр «Союз».
Сегодня «Всадник без головы», я снова его боюсь.
Там висит белое зеркало, от гардины к гардине,
и никакой лазейки нет, чтобы сбежать посредине.
стелла

e la nave va

А корабль летит, а море идёт ко дну,
аргонавты дуются на жену,
на всех одну –
проклинала, махала скалкой.

Упадает в пропасть и дом, и священный лес,
и мой зябкий Ёлк, и твой, брат, Пелопоннес.
А скажи, Оганес,
никого, ничего не жалко?

Были мы пиратами на морях,
были мы солдатами в лагерях
и на всех пирах неряхами из нерях –
ели-пили-срали.

А теперь летим на Вояджере Один,
разрывая носом чёрные пасти льдин,
и в шестом отсеке сломан гетеродин,
и конец морали.

И нам тоже конец, недалёко, за той чертой,
но корабль летит, отчаяньем налитой,
будто шарик из песни той,
вдоль кометной тучи

туда, где тусклой овчинкой горит руно,
и на нем грузины – чистое мимино –
возлежа, из кратеров жаркое пьют вино,
но армяне лучше.
стелла

ахамот

Износилось пальто на вате,
прохудился небесный свод,
и в заброшенном автомате
плачет девочка Ахамот.

Дождь стучит в пожилой посуде,
жизнь - отлучница от груди
гонит в дом, где чужие люди
и нелепые бигуди.

За стеной замолчит пластинка
и возьмется визжать кровать.
У сиротки в кармане финка,
очень хочется убивать.

Может, завтра уронит вазу,
пустит пепельницу на слом,
и наутро, никак не сразу,
будет выставлена с узлом.

Но не век обниматься с горем:
время парусу и веслу,
и учитель за южным морем
славно выучит ремеслу.

Там, где стены стоят, как горы,
и подбородки острей скалы,
и в вышине, заглушив моторы,
словно грифы, кружат орлы.
mbp

в рабочий полдень: некоторое количество лимериков

*
Парикмахер из города Кашина
в чистых брюках свалил бы из Раши, но
пограничник-дебил
на скамейке забыл
написать: "Осторожно, окрашено!"
*
Автослесарь из города Клина
изнасиловал самку павлина.
С двух бутылок вина
показалась она
сексуальней, чем "Лада-Калина".
*
Атташе заявился на раут
и решил совершить каминг-аут.
Как позвали к столу,
он приподнял полу
и победно вонзил в фуа-гра уд.
*
Бог экрана по имени Энцо
содомита играл, извращенца,
но с тех пор поостыл
и надысь воплотил
положительный образ чеченца.
*
Балетмейстер из города Радом
промышлял безобразным развратом,
но окрепла мораль,
разбежался сераль,
и тогда он возглавил "Росатом".
*
Сантехник из города Познани
задумался как-то о Гозмане.
Очнулся в кювете,
обросший, как йети,
без брюк, без часов и без портмоне.
*
Пономарь из села Нечихайлово
был поклонником Стаса Михайлова.
На концертах певца
он твердил без конца
третий стих из Исайи, шестая глава.
mbp

конечно

Конечно, пили бы баварское,
закусывали бы колбаскою,
чехонь презрели бы, тарань.
Конечно, были б юденрайн.
И небосвод железной каскою
от нас закрыл бы нашу высь.

А нынче пьем американское.
Кому мы, господи, сдались?