dpd

подменная планета

В последние дни
мне трудней подниматься на свой этаж.
Еле ворочаю тело.

Думаю, это из-за того,
что мне выдали подменную планету
с большей силой тяжести,
а мою землю забрали в ремонт.

У меня из окна
видно дерево ясень
высокое, до облаков.
Это сайт свободной публикации.

Слономордые кардиопитеки,
змеевидные слепые уинтагмы,
шомметы со звезды Шеридан
подплывают к его рыжим ветвям
и повязывают ленточки памяти.
На них записаны рассказы о ярких мирах,
библиотеки расфасованной мудрости.

Я выхожу в старых джинсах
и тоже ленточку свою несу.
Но я не могу летать.
Я встаю на цыпочки,
пытаюсь подпрыгнуть то так, то эдак.
Дотянуться хотя бы до самой нижней ветки,
поникшей под тяжестью
тусклой гэдеэровской игрушки.

Я выдернул свою ленточку
из старого магнитофона.
Это обрывок песни:
«Мы похоронены где-то под Нарвой».

Мы похоронены где-то под Нарвой
в одной яме с пластмассовыми расческами,
что так славно дымят под дверями невинных соседей,
с мертвой саранчой швейных машинок,
с ноевыми ковчежцами кляссеров.

Красное солнце и синее солнце,
солнце-король и солнце ладья
делают внезапную рокировку.
Солнце-Бонни и солнце-Клайд
удирают на новеньком «форде»
с мешками награбленных
миллионов лет.

Россыпь разбитых сердец
на зеленом сукне.
Кровяной алфавит на снегу.
Пленный голос Елены
из нарвского замка.

Сила тяжести нарастает.
Ну у них нынче и сервис.
Надо, кстати, позвонить в сервис.
Сколько можно возиться с моей планетой?
Я увяз по колени в подменной земле.
dpd

рас(путин)

Они опять убили Путина
в который раз, в который раз.
А оказалось, что Распутина
упал фонарик и погас.

Учила Путина контора
и умирать, и воскресать,
хотя "Прощания с Матерой"
и он не смог бы написать.

Он пропустил все дни и сроки,
сбежал от смерти, от жены.
Ему немецкого уроки,
а не французского даны.

Вот так прицелятся в Россию,
и в русский Крым, и в наш Кавказ,
а попадают в ностальгию,
в девятый класс, в десятый класс.

И в те мимозные букетики,
которыми забиты ноздри.
И в те киношные билетики,
и в досягаемые звезды.

И там, где мазала зеленка
неловкий бритвенный порез,
теперь дыра, теперь воронка
размером с Шушенскую ГЭС.
dpd

каркасы

Новости последнего часа
дымом уходят в воздух.
Остаются каркасы, каркасы.
Вороньи гнезда.

Остаются Карпаты, Карпаты.
Сладкая боль укуса.
А потом - два шматочка ваты,
вечность, любовь, искусство.
dpd

терри

До свиданья, Терри Пратчетт!
Умер он, а мы живЫ.
Что это значит? Ничего не значит
для вечереющей Москвы.

Прогуляйся к Жану Жаку,
смерь глазами этажи.
Торопливому дензнаку
"Улетай!" скажи.

Улетай свободной птицей,
счастливым билетиком.
Накорми сиротку пиццей,
напои кларетиком.

Денный знак мой, знак мой нощный,
плещут сизые крыла.
Мир мой плоский, край наточенный.
Хорошо, что жизнь была.

Слава лорду Ветинари,
в баре есть еще коньяк.
На Москве, как на пожаре,
всюду множество зевак.

Во дворе старинной школы,
где стояли - вот прикол -
гипсовые дискоболы,
нынче умер дискобол.

Подходи не слишком близко,
не вставай с дурной ноги.
Не касайся края диска,
пальцы береги.
dpd

прикинь

Бивис, они сказали: Белла Ахмадулина.
Прикинь, чувак: Белла Ахмадулина.
А у нас намусорено, накурено.
Хата не натоплена, не намолена.
Пивные банки, шмотки, засохший гамбургер.
Кровать подпирают не помню чьи книги.
Бивис, они сказали: Шопенгауэр.
Элитный жилой поселок на Новой Риге.
dpd

сказка

По Коренёвскому шоссе,
где так легко моей душе,
шагала девочка с лукошком
и с нею пёс Тотошка.

Дудела девочка в дуду:
куда, куда, в Караганду.
Как повернём на Бронницы,
лукошко и уронится.

Болеет бабушка в чепце
с блокадной тенью на лице,
и братнее копытце
в кастрюле кипятится.

Пасть разевает волк-рассвет,
японский бог и бабкин дед,
и прыгает собачка -
вечерняя заначка.

Сверкая жёлтым кирпичом,
шуршит дорога ни о чем
под красными подошвами
зияющего прошлого.

А ты, свидетель, стрекоза,
лети во все свои глаза
из муравьиной пасти
материальной власти.
dpd

музыка проституции

Ты вошел, раскрасневшись, с мороза
в тусклый зал общественного лектория,
а нам уже всё про тебя известно:

какую шарманку ты крутишь,
какие книги сносили тебе крышу на третьем курсе,
в каком переулке ты сердце свое зарыл.

Ты – русский. У тебя будет всё как всегда.
Сейчас ты сядешь за грубый стол,
выпьешь стопочку водки, крякнешь,
захрустишь огурцом, поминальным сухариком,
бросишь матовый взгляд на пустую иконку окна
и затянешь сиротскую песню
про то, что выхода нет.

А и в самом деле, где же тут выход?
Где тут вывод, где урок для человечества?
Весь твой путь – из комнаты, откуда нет выхода,
в другую комнату, откуда тоже нет выхода.
И так уже много столетий одно лишь томленье.

Нет, здесь нужно быть немножко голландцем –
мастером часовым, корабельным или сапожным.

В этой глухой стене, в этом кирпичном подвальном своде,
который ты называешь небом,
мастер, конечно же, вычислит слабую точку,
центр напряжения,
саданет по ней кернером или даже отверткой,
и всё разлетится на мелкие дребезги -
первое небо, а следом второе, и третье, и вот уж седьмое,
и вот уже берег, а дальше – Отец-Глубина.

Сергей Есенин писал:
Блок часто глядит как голландец на русских полях.

Вообразил себе Блока:
нелепый ветряк, деревянная птица,
стоит и качает крылами
на фоне крестьянского сева.
Гус Хиддинк – или вообще Пеликаан.
Пеликаан с улицы Стравинскилаан,
где Петр превратился в Петрушку.

Блок говорил: слушайте музыку революции!
А что делать, если нет революции?
Ну, если так… слушайте музыку проституции.

Не брезгуйте массажными салонами,
где бессловесные тайки
на жирных спинах клиентов
пишут злобные письма Будде.

Стучитесь в панельные двушки,
и вам откроют карпатские шлюхи
с мелкой рыбьей костью и крысиными зубками,
отсылающие денюжку на АТО.

Посещайте «Тануки» и «Гиннотаки» -
полусредние сетевухи,
где торговцы смартфонами
сашими вкармливают в секретарш,
отощавших на ложе похоти.

Немедленно включайте все телевизоры
на полную громкость, чтоб окна дрожали
и у джипов визжала сигнализация.

Смотрите, как овцы, гиены и кабаны
встают под государственный гимн -
короче, всюду, где только можно,
слушайте музыку проституции!

В переулке рядом с Елоховкой,
где ты зарыл свое сердце,
есть дешевый шалман,
в нем пылает шашлык
и играет шансон.

Вдалеке виден призрак голландской аптеки,
от которого ближе к полуночи
отделяется полупрозрачная Анна Монс –
белобрысая брошенная содержанка
в белоснежной ночнушке.

С вытянутыми вперед руками
она проходит мимо окна,
и мы ей крутим музыку проституции:
«Централ» и, конечно, «Мадам».

Ты зря порываешься выключить эту музыку,
поставить что-то приличное –
Малера или Каравайчука.

Кто знает, что она сделает,
если не вывалить ей у порога любимое блюдо?

Может быть, просто сожрёт этот город со всеми его потрохами,
долмой, шашлыками, церквями,
торгово-развлекательными центрами,
и миллионы смартфонов будут пищать у нее в животе,
наперебой сообщая друг другу, что выхода нет.
dpd

обрыв

Там жили поэты, и каждый встречал.
А тут уж никто не встречает.
От этого в сердце такая пичал,
что волком оно завывает.

То были поэты - пьянчуги, вруны,
людские веселые лица.
А нынче - шакалы, кроты, грызуны,
клопы, тараканы, мокрицы.

Там было болото и почва была:
свобода, отечество, вера.
А здешняя почва - до края стола,
а дальше обрыв, блогосфера.
dpd

КВН-1969

Как низок и мал человек.
Как плохо сидит на нем борода.
Как отвратительно он сидит в Копенгагене,
по сути никому зла не делая.

Днем он работает почтальоном,
инвестиционно-финансовым консультантом,
разносчиком пиццы.
Вечером он работает Копенгагеном –
городом на воде и всезнайкой.

А мы сидим на реках мудозвонских –
Волге, Шексне и Мологе –
и смеемся о потерянном граде
сквозь линзу, наполненную водкой.

Мы - команда «КВН-69»,
жертва филадельфийского эксперимента.

У нас есть всё: бочки сала,
мороженая нога мамонта,
сто шестнадцать мегатонн спичек
и редкая запись Шульженко.

Вот только ни в чем мы не Копенгаген,
и тем более в профиль не Копенгаген.

По утрам он ездит на велосипеде –
нет, не гусеничном, колёсном! –
отдает честь каждому гею,
пьет крюшон в музее холокоста.

Город закрыт стеклянным куполом
от активного солнца и дурных вестей,
и этот подонок тоже живет под куполом,
так что и в морду ему не дашь, не расчленишь топором
и не пустишь на корм ездовым собакам.

Еще бы – он ведь и есть Копенгаген,
с узловатыми венами улиц,
отечными пятками пригородов
и мясистым носом собора.

А мы – команда «КВН-69».
По утрам наши кости грохочут зарядкой,
и штабной телевизор
просвечивает нас белым лучом разлуки.

Потом мы выходим на шершавый панцирь водохранилища
и долго смотрим сквозь лед, различая или додумывая
бирюзовые шпили церквей, рыжие торосы крыш,
запах кофе, и моря, и камня.

В полдень, пока меня гонг не позвал на обед,
я бубню себе так:

преврати меня, Элдридж Эсминец, таинственный бог,
в ездовую собаку,
унеси меня в снежную даль с бубенцом,
чтоб не снился мне город – нелепый старик на воде,
в пожилом пиджаке, на воде, в бороде,
город зачеркнутых гласных.
dpd

персидская мелодия

Я иногда улавливаю голос
сквозь шинный шум и грохотанье фур
и снова вижу свой заветный город –
Гондишапур.

Железными шкатулками с чеканкой
дома стоят, дома кричат в тисках.
Я был знаком с забавной персиянкой,
она рассыпалась в моих руках.

Змеиный яд мы пили из колодца
и грызли черствое подземное стекло.
Однажды в небе выгорело солнце
и больше там не рассвело.

Я помню войско с черными щитами,
в кирасах из драконьих шкур.
На башне поднял пепельное знамя
Гондишапур.

А я – беглец? Не помню, чтоб бежал я.
Скорее, умер я во сне.
Зачем иначе скорпион оставил жало
в моей спине?

Я счастлив здесь, в меня вбегают буквы
на муравьиный водопой.
Порой я чувствую себя, как будто
я муравейник, улей, рой.

Но прежней жаждой тут же я расколот,
напорот на ее шампур.
Пусти меня, мой гордый, горький город
Гондишапур.

Я всё слежу за гранями кристалла,
за пляской войн, земель, огней.
Как может быть, что смерть уже настала,
а мы живем теперь и в ней?

Живем, живем, сжимаем мир до точки,
живое солнце бьем в висок.
Но я на сердце, в шелковом мешочке
храню песок.