Categories:

ДЕКАБРЬ 2017

+++

Когда лечил меня от ёлки
в халате пышном дед мороз
и некий шкипер произнес
в иссиня-черной треуголке:
"отныне будет все всерьез,
уж мы не плаваем по волге,
задорный гонит нас норд-ост
к святой елене или ольге",
косился глазом я неостро:
вы где, обещанные сестры,
ни ольги, ни елены нет,
и ель внутри меня болела,
как чье-то будущее тело,
невоплотившийся хребет.

+++

вот и утки о тютчеве тихо поют
и о тютчеве утки рыдают
и по-сестрински пробуют поздний полет
где стоит одинокий рыбарик

крылья-лезвия ломти от торта полет
отрезают на тризне у трассы
где рыбак словно селезень носом клюет
и мусолит в руках папиросы

ты смотай свою снасть рыбачок-дурачок
нет сегодня труда бесполезней
ты подумай о тютчеве хоть бы чуток
в этот вечер летающих лезвий

полюбуемся вместе на вольный полет
оперенные снегом кинжалы
всё равно твоя рыба уже не клюет
а небесная рыба пожалуй

ЮГО-ЗАПАД

печально осенью бродить по ноосфере
где братец кролик братец лис и просто звери
где все охотники нашлись и вышли к дому
«одно торжественно на всех несем ружье мы»
влачат ущельем ипотек пустые сумки
как вереница неудач и с ними суки
и говорит седой хохмач с собой в беседе
вон семь охотников идут но без медведя

на переходе к декабрю от жизни плотской
привет вернадский говорю привет выготский
еще я помню ваш завет мы снова вместе
и смотрим в челюсти зиме здесь на зюйдвесте
отведав черствых пустырей и снежной каши
идут по небу семь зверей пусты ягдташи
и без охотников летят их анораки
туда где носит снегопад пустые враки

НЕКРОЛОГ

а тебе уже робот напишет твой некролог
грустный робот с сапфировыми глазами

птицы алиса и сири
расстелят небообразный свиток
над твоим паланкином
и начнут чирикать про то как

двенадцать дюжин рабов было у тебя
быстрых как ртуть
порученцев

и воздушных коней
отлитых из чистого пламени
шестнадцать шестнадцатериц

и амбары граненого молибдена

все это исчезнет
в твоей погребальной яме

а чтобы женщины шли и рыдали
такого не будет

женщины стали отдельно от этого от всего

живут согласно своим именам
оплетая друг друга

лиана лилия роза
и самая цепкая незаметная
самая безжалостная
верóника

+++

бок ты мой покусанный волками
будто град оставленный полками
бог ты мой зачем ты так болишь
и пищишь как маленькая мышь

рот ты мой прорезавшийся сбоку
что заводишь песню одиноку
наобум без связок и без нот
для чего язык в тебе растет

одиноко бродят над мостами
лошади усыпанные ртами
и губами шлепают крыла
взорванного в воздухе орла

+++

Я знаю, что я сделал прошлым летом.
Прошел сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь,
надела почва белый свой никаб,
но я ничуть не пожалел об этом.

А мне кричат: «предатель и подлец»
и требуют: «на сук всю вашу банду».
Я сделал дело. Мне теперь конец,
и я на ёлку вешаю гирлянду.

ДЕКАБРЬ

он хуже пугачева бунтовщик
свирепей куклачева дрессировщик
он затевает песню как ямщик
и люди к нему тянутся попроще

он зимний ветер манкий как костер
и снежный шарф елозящий по горлу
рассветный сон что выгнулся котом
от первого к последнему вагону

БОЛОГОЕ

Бологое – это мерзлые менты,
неусыпные как волки на перроне,
а Москва – это дешёвые понты,
ригатони, понимаешь, с пеперони.

- В Бологом бывали или нет? –
я хотел спросить соседа почему-то.
Повернулся, а его простыл и след.
Мы стоим не более минуты.

Был момент, я вышел в Бологом,
посмотрел на красоту родного края.
А обратно думал о другом,
а теперь о чем уж думать и не знаю.

Над путями шаткие мостки,
половинки сердца трутся словно льдины.
Что в Москву, в Москву, что из Москвы,
из Москвы – не все ли здесь едино?

КАРНАВАЛЬНАЯ НОЧЬ

я летучая мышь карнавальная ночь
таковы у меня позывные чувак
где тучнеет на выпасе лес-меринос
остановится поезд в снегах ночевать

пять минут пять минут и куранты звенят
у кого-то сигнал на мобильном такой
остывает состава стальной каземат
и луна составляет на нас протокол

в тот вагон где убита летучая мышь
не войдёт пуаро легкомыслен как вальс
а кому-то в москву а кому-то на минск
а кому-то в челябинск кому-то на марс

тонкий венский обман и советский наив
испарятся в обнимку когда рассветет
посмотрите направо налево на нив
недосжатые дюны и хлопковый лед

1989

Вот жил и жил и вот его не стало -
Сахарова Андрея Дмитрича,
и мы с тобой идем сквозь снега сало,
уже, как водится, подвыпимши.

Уже мечтаем съесть котлет
и намешать салат с горошком
и думаем: за тридцать лет
и мы уйдем не понарошку.

И тут же щелк - как будто бы и не было
всех тридцати - ну, близко к тридцати.
Вокруг все тот же вечер снеговый
и надо бы горошка запасти.

+++

Куплю себе свитер с оленями
Затарюсь лепными пельменями

На свете есть город олений
Где лепят и лепят пельмени

Сидит возле печки оленья семья
И лепит пельмени таким вот как я

Серебряный город зимует в снегах
Пельмень у оленя звенит на рогах

ВАРИАЦИИ

1

Смуглый отрок бродил по аллеям,
и различным встречным муллам
говорил он "салам алейкум",
чтоб услышать "алейкум салам".
Отцветали розы в истоме,
соловей щебетал о любви
и валялся растрёпанный томик
самого Низами Гянджеви.

2

На Таганке, в легендарной древней блинной,
где клиенты не обучены манерам,
на рассохшейся скамейке старший Плиний
тёр за цезаря с седым легионером.
Взяли две двойные порции пельменей,
примостили "Пять озёр" под подоконник.
Чем история свежей и современней,
тем историк меньше любит посторонних.

ВРЕМЯ ТАТАР

Что ещё делать в тюрьме
сыну Валиуллы?
Только писать стихи
и обивать углы
Жрать баланду делюкс
и свиные хвосты де-воляй.
Если это не рай,
то что тогда рай?

Рай, говорят, внутри.
Единицы, вышедшие в нули,
смеются над этим:
там же одни рубли.
Доллары, евро, всякая ебитда,
прочая ерунда.

Было время татар –
избы жечь на Руси.
Было время татар –
листья и сор мести.
Нынче время –
душу свою пасти,
бормотать: срок скости.

+++

На замогильном съезде партии
плясали, ухали совой
Аль Бано и Ромина Пауэр.
Феличита, само собой.

Ах, были рикки мы и повери,
то ишаки, то рысаки.
Нетвердо знали, поздно вспомнили
и возвращаться не с руки.

+++

Спросите Лившица. А Левенбука
не спрашивайте - это ж дважды два.
Живым живое, вот и вся наука,
весёлая легарова вдова.

А мёртвому уже считаться не с кем,
в гробу он слышал всё это му-му,
как позывные Зорьки пионерской
в семь сорок, перед выходом во тьму.

+++

Филологи, калеки, полушизики,
невидимого мира вещуны,
весь этот дух дешевой метафизики –
ступай за дверь и душу не щеми.

Возьми себе все гранты и субсидии
и радио дурные голоса.
Который раз произношу «изыди» я,
а он стоит – и мне пугает пса.

+++

Будто зайцы белочку хоронили -
видно, как повозка прошла зигзагами,
и осины сделали харакири,
а смурные ели вступили в заговор.
Младший заяц, баловень и трепло,
посмотрел на старшего: ты не плачешь ли?
А с небес наваливают тряпье
и звонят с вопросами: это прачечная?

+++

Время лекарь и калекарь,
ты давай-ка мне, аптекарь,
горстку времени отсыпь,
я пойду в такую стынь.

А не то тебя зарежу,
у меня с собой железо,
серебро, свинец, уран -
по пути насобирал.

ДЗЕРЖИНОС

в горах воевали чекисты
называли себя «дзержинос»
носили бородки клинышком

по ночам
приносили детям разные сладости
самоварные леденцы
очень любили

любили жёлтый рассвет
блеск водопада в листве
быструю смерть

а убивали их очень долго

мёртвые казались нестрашные
кожа да кости

кожей
обернули тысячи
альбомов для фотографий

из костей построили изгородь
два сарая
дом культуры в нашей деревне

там сейчас моя милая поёт по-польски
будто листья прошлой весны
шелестят восставшие
из канав

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded