Игорь Караулов (karaulov) wrote,
Игорь Караулов
karaulov

Category:

третья проза о поэзии: востокмебель

Музыка нас связала, а поэзия нас покинула. Покинула, как вольная бездетная подруга, богиня всего полка. Упаковала свои шляпные коробки, нагрузила добром свои караваны и шарабаны и отчалила в непонятные края. Всё своё увезла, а там было много чего: обёрнутые фольгой шарики на резинках, стерляжье-розовые тёщины языки, липкие леденцы на палочках – то, чем торговали цыганки в горьком парке на первое мая. Увезла салюты над каменным мостом – брызги крыжовника и красной смородины с мелкими косточками раздавленных ягод. И торжественный день голосования, когда тени домов и деревьев, отпечатанные типографским способом, дышат свежей краской на мытом асфальте, а вслед за поливальными машинами как будто бы едут другие, с огромными рупорами, обпевая нежным кремлевским светом стены и витрины магазинов, продуктовых и промтоварных. Увезла и московский март, ликовавший сквозь тупое зловоние талого мусора из чугунных урн, когда из-под снега, лимонного от собачьей мочи, начинённого окурками, и новогодними конфетти, и огрызками цветных мелков, и даже пуговицами, оторвавшимися в чьей-то спешке, выбивались мутные ручьи, собиравшиеся в тинистые наморщенные запруды перед упавшими ветками. И всё, что следовало за мартом - зиму, осень, лето и снова весну – свернула в рулон, будто короткошерстный текинский ковёр, и по-хозяйски запихнула в свой шарабан. Уехала от нас поэзия – а была шумная, как целая ярмарка.

А музыка – да, связала, как связывают для просушки пыльные фиги, накопившие сладости за бестолковое лето.

* * *
Мне нечего было делать на той работе. Да и нового начальника отдела, вёрткого коротышку Хлистакова, который меня туда позвал, не увлекала мебель и не манил Восток. Контора же, как на грех, называлась «Востокмебель». Когда-то она звалась «Центромебель», о чем сотрудники вспоминали с некоторой ностальгией, но потом кому-то в главке ли, в министерстве втемяшилось в голову – мол, ex oriente lux. И переименовали. Контора размещалась в неказистом особняке на Остоженке, который позже, когда всё кончилось, был сносно отделан и пошёл по дипломатической линии.

Я был нужен Хлистакову, чтобы изображать содержательную деятельность. Я был единственным членом его команды - команды молодых профессионалов, призванных внести свежую струю в затхлую жизнь отдела. Сам же он рассчитывал заняться более приятными и доходными делами. Он был из тех проходимцев, которые целыми легионами явились в то время из научно-практической среды. Наиболее удачливые из них через несколько лет стали властителями страны, молодыми реформаторами, олигархами. Хлистаков был хоть и точной их копией, но очень сильно уменьшенной.

Коньком Хлистакова была компьютеризация. День за днем он осаждал начальство: это же немыслимое дело, когда в одном из ведущих отраслевых институтов работники вынуждены обсчитывать отчеты вручную, а распечатывать на машинке. Надо идти в ногу со временем. В конце концов агитация возымела действие, контора покряхтела, заняла денег и приобрела персональный компьютер типа 286 АТ. Услужливая фирмочка, созданная где-то на стороне тем же Хлистаковым, продала его учёным мебельщикам за триста месячных зарплат среднего сотрудника (такого, как я). Компьютер был торжественно водружён на стол на втором этаже, рядом с бухгалтерией, и оказался решительно никому не нужен. Иногда я играл на нем в тетрис, пиратов и звёздные войны.

Кроме нас с Хлистаковым, в отделе трудились и другие люди. Во-первых, бывший столоначальник, которого турнули ради Хлистакова. Это был седеющий светский лев, познавший отечественное искусство жизни. У него были грустные мудрые глаза, как это часто бывает у завязавших. Клеймо обиды он нёс с достоинством.

Затем, была очкастая тётка с химией на голове, носившая белогвардейскую фамилию Деникина. Она приходила и уходила как штык и, кажется, в самом деле работала.

Еще был жилистый пожилой цыган, с лицом будто лезвие топора и с повадками старого лагерника, лениво флиртовавший с Деникиной и шумно тосковавший по былой славе родной конторы.

Была и стайка разнополых тридцатилетних евреев, связанных какими-то полусексуальными отношениями. Из-под плинтусов время от времени выбегали шикарные чёрные тараканы, настоящие кукарачи, сантиметров по семь, не чета повсеместным задохликам-пруссакам.

Ах да, кроме тараканов, была и перезрелая ватная девушка с вялым квадратным лицом. Мужчины опасаются оказывать таким девушкам знаки внимания, потому что влюбляются они мгновенно, любят беззаветно и очень прилипчиво. В отсутствие кавалеров девушка была без ума от театра на Таганке, а также от поэтов и поэзии.

Изображать содержательную деятельность у меня получалось из рук вон плохо. Перепробовав разные способы имитации, как то написание далеко идущих планов по завоеванию мебельной галактики и набрасывание отвлечённых математических моделей, списанных из красивых и умных англоязычных книг, я в итоге остановился на том, что стал медленно и вдумчиво копировать огромную крупномасштабную карту острова Сахалин, заваливая свой стол рулонами восковки.

Не успел я в своих трудах пересечь довоенную советско-японскую границу, как до меня дошли слухи с совершенно иных фронтов. Поэт Евгений Винокуров хотел видеть меня в своем семинаре. Стало бы, мне предлагалось подавать документы в Литературный институт. Решиться на это я мог только от полного безделья. Но полное безделье в тот момент и было моим истинным состоянием. Я поднялся на второй этаж, сел за никем не занятый компьютер, набил подборку на творческий конкурс и распечатал ее на медленном полуслепом принтере о девяти иголках.

Я рассчитывал остаться незамеченным, но мимо зачем-то шла девушка-театралка. Она увидела у меня в руках тексты в знакомый столбик и сделала стойку. «Это стихи? Твои?» Она выхватила у меня листы и понесла их к нам в комнату, читая на ходу. Через несколько минут весь отдел, к несчастью, знал, что молодой инженер первой категории, сидящий у окна, есть не кто иной как Поэт. Цыган отвлекся от любезничанья с Деникиной, повернулся ко мне и зарычал: «Поэт? Так ты, падла, еще и поэт? Вот тебе за что тут зарплату платят, за стихи, да? Да я сейчас тебя…» Он был очень силён. Одной рукой он упёрся мне в плечо и прижал к столу, а другой замахнулся для сокрушительного удара. Деникина обхватила его сзади, и это позволило мне сбежать. По еще не оттаявшей мартовской Москве я ходил без пальто и шапки два часа, потом вернулся и забрал вещи.

* * *

Летом настало безделье всеми признанное и нескрываемое. Ощущался близкий конец. Оклады подняли в два раза, цены выросли втрое. Цыган больше не приходил. Бывший столоначальник приходил раз в неделю, мрачно пил чай и намекал, что нынче он богат, как Монте-Кристо. Еврейская молодежь срослась в кооператив «Русский стиль», печатавший визитки и буклеты на казённой бумаге. Хлистаков хвалился женой-еврейкой и, кажется, вострил из страны лыжи под этим соусом. Одна Деникина ухитрялась сидеть за привычными научно-мебельными занятиями. Я в это время готовился к экзаменам.

В середине августа я ехал домой на автобусе и сочинял последнее в той своей жизни стихотворение. Проезжая светлый кирпичный забор на Теплостанском проезде, я не знал, что в это самое время за этим забором, в здании из того же светлого кирпича собрались восемь человек, решившихся изменить ход истории. Бакланов, Крючков, Павлов, Пуго, Стародубцев, Тизяков, Язов, Янаев. Утром 19 августа я проснулся, включил радио «Маяк», узнал о создании странного органа «ГКЧП» и поехал на Тверской бульвар писать вступительное сочинение. Я выбрал тему «Чернуха в современной советской литературе». Я не знал, придется ли мне еще когда-либо высказываться о чернухе. Об оценке я не очень волновался. Следующий экзамен – русский устный - прошёл всё при той же власти ГКЧП и уже совсем весело. Всем было всё равно. Меня попросили привести пример наречия, я ответил «западло» и убежал с пятеркой. Когда я вышел на свежий воздух, власть уже переменилась. Войска ушли из Москвы, люди на Тверской говорили об этом незнакомцам и не верили сами.

Отличник по всем экзаменам, я был принят в Литинститут. Я уже не понимал, зачем мне это надо. Новые стихи не писались, старые казались никуда не годными. Старик Винокуров угасал, его сменила напористая бабенция Галина Седых, присланная на нашу голову с Кубы. На нее я не закладывался, да и она меня невзлюбила. А вскоре мне стало и вовсе не до литературного образования. 2 января 1992 года молодой реформатор Гайдар объявил ценам волю. Килограмм колбасы стал стоить четверть моей мебельной зарплаты. И уже на следующий день я сменил профессию. 3 января я вошел в кабинет, где сидел здоровый, жизнерадостный и ехидный Михаил Бекетов, и предложил ему себя в журналисты.

Так ушла от меня поэзия, и восточная мебель ушла. Осталась наша общая музыка. Чайковский, «Лебединое озеро».
Tags: много буков
Subscribe

  • едет поезд запоздалый

    В верхнем мире стоял октябрь, из отвисшего небесного брюха сочился холодный дождь, и осенний ветер, будто ослепленный циклоп, наугад швырялся мокрыми…

  • лифты: история любви

    1. Лифты Если вы спросите у местных, как появились эти башни на берегу озера, вам ответят по-разному. Одни скажут, что их построили в незапамятные…

  • мерчендайзер: история любви

    1. Борат К супермаркету «Бригантина» прибился бездомный пёс. Это был плотный молодой пёс бурой масти. У него были уши колокольчиком и лихо…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments

  • едет поезд запоздалый

    В верхнем мире стоял октябрь, из отвисшего небесного брюха сочился холодный дождь, и осенний ветер, будто ослепленный циклоп, наугад швырялся мокрыми…

  • лифты: история любви

    1. Лифты Если вы спросите у местных, как появились эти башни на берегу озера, вам ответят по-разному. Одни скажут, что их построили в незапамятные…

  • мерчендайзер: история любви

    1. Борат К супермаркету «Бригантина» прибился бездомный пёс. Это был плотный молодой пёс бурой масти. У него были уши колокольчиком и лихо…