?

Log in

Игорь Караулов's Journal

Recent Entries

You are viewing the most recent 25 entries.

1st April 2015

9:56am: [Sticky] речфлот
Поговори чуть-чуть со мной,
мне холодно весной.
Возьми меня в свой флот речной,
в свой дивный флот речной.

Хотя бы юнгой в экипаж,
пусть я уже не юн.
Работу мне любую дашь,
хоть вычищать гальюн.

Я век стоял на берегу,
терял часы и дни.
Уже я видеть не могу
плавучие огни.

Какой оклад, какой расход –
расскажешь мне потом.
Возьми меня на теплоход,
идущий под мостом.

Где чардаш бьется о фальшборт
и палуба в дыму.
Где кровь шампанская течет
сквозь Тверь и Кострому.

Не отходи, побудь со мной,
мне сердце успокой.
Возьми меня в свой флот речной,
не нужен мне морской.

Хоть крысой в трюм меня впиши,
хоть судовым червем.
Последней браги для души
из Волги зачерпнем.

Потом глумись и веселись
весь бесконечный век.
Но хоть до Астрахани, плиз,
не списывай на брег.

16th April 2016

7:21pm: ОСЕНЬ 2015 И ДАЛЕЕ
ОСВЕНЦИМ

Поросенок, белочка и опоссум
пропустили поворот на Освенцим.Read more...Collapse )

26th March 2015

6:54pm: ласточкино гнездо
Говорил печальный Людвиг -
Людвиг, прозванный вторым:
я так люблю мадам Баварию,
мадам Бавария - это я.
Есть у меня теперь семья,
и мы с семьей поедем в Крым:
пусть строят замки сыновья
и в мяч играют сыновья.

И слушал серенький мышонок,
слушал розовый котей,
как говорил печальный Людвиг,
запахнув полу халата:
я буду баловать себя
и делать сам себе детей -
сладчайших деток из халвы,
из пастилы, из мармелада.

Я им дарую имена,
потом раздам их по своим:
пусть одного возьмет любовь
и одного возьмет война.
А младшего себе оставлю
в память, как летали в Крым.
Ее крыло - мое крыло.
Моя слеза - моя страна.
6:53pm: пинаю
Когда мы встретимся в последнем матче,
живые против неживых,
поплачьте обо мне, поплачьте,
я тоже буду среди них.

Я тренируюсь, я в себе пинаю
резиновую тьму.
В какой команде? Я пока не знаю,
да вряд ли и пойму.
6:53pm: черви
Залезли в душу ленточные черви.
Двое их, елозят точно в логове.
У одного фамилия О'Рейли,
а у другого шпалер в рукаве.

Зудит душа и требует работы:
разворачивай меркаторовы карты,
надевай морские дафлкоты,
выходи хотя бы на бульвар ты.

На весенний, Пушкиным прибитый,
тенью Пушкина приравненный к нулю,
где ровно в полночь слышатся копыта,
всласть изгарцевавшие луну.
6:52pm: миха
Пиф и паф – и шкура нам добыта,
у Витька под люстрою лежит.
А медведь здоровый, неубитый
возле пня растерянно стоит.

Дни идут. Витька избрали в мэры.
Подъезжают гости, стол накрыт.
А медведь у шелковой портьеры
нехорошим вестником стоит.

Глупый Миха, бывший бурый Миха,
для чего ты вьешься надо мной?
Для чего из выстрела и крика
делаешь проблему, дорогой?

Для чего из пороха и праха
по весне буравятся хвощи
и в лучах без ропота и страха
расцветают синие плащи?

Разве тебе жалко своей шкуры,
чтоб на ней уютным вечерком
вертихвостки, неженки и дуры
кувыркались с четким пацаном?

Обнаженный Миха, весь сиянье,
извергает пепел в высоту,
и осанистые поселяне
застывают с девочками в туф.
6:51pm: подменная планета
В последние дни
мне трудней подниматься на свой этаж.
Еле ворочаю тело.

Думаю, это из-за того,
что мне выдали подменную планету
с большей силой тяжести,
а мою землю забрали в ремонт.

У меня из окна
видно дерево ясень
высокое, до облаков.
Это сайт свободной публикации.

Слономордые кардиопитеки,
змеевидные слепые уинтагмы,
шомметы со звезды Шеридан
подплывают к его рыжим ветвям
и повязывают ленточки памяти.
На них записаны рассказы о ярких мирах,
библиотеки расфасованной мудрости.

Я выхожу в старых джинсах
и тоже ленточку свою несу.
Но я не могу летать.
Я встаю на цыпочки,
пытаюсь подпрыгнуть то так, то эдак.
Дотянуться хотя бы до самой нижней ветки,
поникшей под тяжестью
тусклой гэдеэровской игрушки.

Я выдернул свою ленточку
из старого магнитофона.
Это обрывок песни:
«Мы похоронены где-то под Нарвой».

Мы похоронены где-то под Нарвой
в одной яме с пластмассовыми расческами,
что так славно дымят под дверями невинных соседей,
с мертвой саранчой швейных машинок,
с ноевыми ковчежцами кляссеров.

Красное солнце и синее солнце,
солнце-король и солнце ладья
делают внезапную рокировку.
Солнце-Бонни и солнце-Клайд
удирают на новеньком «форде»
с мешками награбленных
миллионов лет.

Россыпь разбитых сердец
на зеленом сукне.
Кровяной алфавит на снегу.
Пленный голос Елены
из нарвского замка.

Сила тяжести нарастает.
Ну у них нынче и сервис.
Надо, кстати, позвонить в сервис.
Сколько можно возиться с моей планетой?
Я увяз по колени в подменной земле.
6:50pm: рас(путин)
Они опять убили Путина
в который раз, в который раз.
А оказалось, что Распутина
упал фонарик и погас.

Учила Путина контора
и умирать, и воскресать,
хотя "Прощания с Матерой"
и он не смог бы написать.

Он пропустил все дни и сроки,
сбежал от смерти, от жены.
Ему немецкого уроки,
а не французского даны.

Вот так прицелятся в Россию,
и в русский Крым, и в наш Кавказ,
а попадают в ностальгию,
в девятый класс, в десятый класс.

И в те мимозные букетики,
которыми забиты ноздри.
И в те киношные билетики,
и в досягаемые звезды.

И там, где мазала зеленка
неловкий бритвенный порез,
теперь дыра, теперь воронка
размером с Шушенскую ГЭС.

13th March 2015

12:01pm: каркасы
Новости последнего часа
дымом уходят в воздух.
Остаются каркасы, каркасы.
Вороньи гнезда.

Остаются Карпаты, Карпаты.
Сладкая боль укуса.
А потом - два шматочка ваты,
вечность, любовь, искусство.
11:59am: терри
До свиданья, Терри Пратчетт!
Умер он, а мы живЫ.
Что это значит? Ничего не значит
для вечереющей Москвы.

Прогуляйся к Жану Жаку,
смерь глазами этажи.
Торопливому дензнаку
"Улетай!" скажи.

Улетай свободной птицей,
счастливым билетиком.
Накорми сиротку пиццей,
напои кларетиком.

Денный знак мой, знак мой нощный,
плещут сизые крыла.
Мир мой плоский, край наточенный.
Хорошо, что жизнь была.

Слава лорду Ветинари,
в баре есть еще коньяк.
На Москве, как на пожаре,
всюду множество зевак.

Во дворе старинной школы,
где стояли - вот прикол -
гипсовые дискоболы,
нынче умер дискобол.

Подходи не слишком близко,
не вставай с дурной ноги.
Не касайся края диска,
пальцы береги.

5th March 2015

1:39pm: прикинь
Бивис, они сказали: Белла Ахмадулина.
Прикинь, чувак: Белла Ахмадулина.
А у нас намусорено, накурено.
Хата не натоплена, не намолена.
Пивные банки, шмотки, засохший гамбургер.
Кровать подпирают не помню чьи книги.
Бивис, они сказали: Шопенгауэр.
Элитный жилой поселок на Новой Риге.
1:38pm: сказка
По Коренёвскому шоссе,
где так легко моей душе,
шагала девочка с лукошком
и с нею пёс Тотошка.

Дудела девочка в дуду:
куда, куда, в Караганду.
Как повернём на Бронницы,
лукошко и уронится.

Болеет бабушка в чепце
с блокадной тенью на лице,
и братнее копытце
в кастрюле кипятится.

Пасть разевает волк-рассвет,
японский бог и бабкин дед,
и прыгает собачка -
вечерняя заначка.

Сверкая жёлтым кирпичом,
шуршит дорога ни о чем
под красными подошвами
зияющего прошлого.

А ты, свидетель, стрекоза,
лети во все свои глаза
из муравьиной пасти
материальной власти.

5th February 2015

7:35pm: музыка проституции
Ты вошел, раскрасневшись, с мороза
в тусклый зал общественного лектория,
а нам уже всё про тебя известно:

какую шарманку ты крутишь,
какие книги сносили тебе крышу на третьем курсе,
в каком переулке ты сердце свое зарыл.

Ты – русский. У тебя будет всё как всегда.
Сейчас ты сядешь за грубый стол,
выпьешь стопочку водки, крякнешь,
захрустишь огурцом, поминальным сухариком,
бросишь матовый взгляд на пустую иконку окна
и затянешь сиротскую песню
про то, что выхода нет.

А и в самом деле, где же тут выход?
Где тут вывод, где урок для человечества?
Весь твой путь – из комнаты, откуда нет выхода,
в другую комнату, откуда тоже нет выхода.
И так уже много столетий одно лишь томленье.

Нет, здесь нужно быть немножко голландцем –
мастером часовым, корабельным или сапожным.

В этой глухой стене, в этом кирпичном подвальном своде,
который ты называешь небом,
мастер, конечно же, вычислит слабую точку,
центр напряжения,
саданет по ней кернером или даже отверткой,
и всё разлетится на мелкие дребезги -
первое небо, а следом второе, и третье, и вот уж седьмое,
и вот уже берег, а дальше – Отец-Глубина.

Сергей Есенин писал:
Блок часто глядит как голландец на русских полях.

Вообразил себе Блока:
нелепый ветряк, деревянная птица,
стоит и качает крылами
на фоне крестьянского сева.
Гус Хиддинк – или вообще Пеликаан.
Пеликаан с улицы Стравинскилаан,
где Петр превратился в Петрушку.

Блок говорил: слушайте музыку революции!
А что делать, если нет революции?
Ну, если так… слушайте музыку проституции.

Не брезгуйте массажными салонами,
где бессловесные тайки
на жирных спинах клиентов
пишут злобные письма Будде.

Стучитесь в панельные двушки,
и вам откроют карпатские шлюхи
с мелкой рыбьей костью и крысиными зубками,
отсылающие денюжку на АТО.

Посещайте «Тануки» и «Гиннотаки» -
полусредние сетевухи,
где торговцы смартфонами
сашими вкармливают в секретарш,
отощавших на ложе похоти.

Немедленно включайте все телевизоры
на полную громкость, чтоб окна дрожали
и у джипов визжала сигнализация.

Смотрите, как овцы, гиены и кабаны
встают под государственный гимн -
короче, всюду, где только можно,
слушайте музыку проституции!

В переулке рядом с Елоховкой,
где ты зарыл свое сердце,
есть дешевый шалман,
в нем пылает шашлык
и играет шансон.

Вдалеке виден призрак голландской аптеки,
от которого ближе к полуночи
отделяется полупрозрачная Анна Монс –
белобрысая брошенная содержанка
в белоснежной ночнушке.

С вытянутыми вперед руками
она проходит мимо окна,
и мы ей крутим музыку проституции:
«Централ» и, конечно, «Мадам».

Ты зря порываешься выключить эту музыку,
поставить что-то приличное –
Малера или Каравайчука.

Кто знает, что она сделает,
если не вывалить ей у порога любимое блюдо?

Может быть, просто сожрёт этот город со всеми его потрохами,
долмой, шашлыками, церквями,
торгово-развлекательными центрами,
и миллионы смартфонов будут пищать у нее в животе,
наперебой сообщая друг другу, что выхода нет.

3rd February 2015

1:10pm: обрыв
Там жили поэты, и каждый встречал.
А тут уж никто не встречает.
От этого в сердце такая пичал,
что волком оно завывает.

То были поэты - пьянчуги, вруны,
людские веселые лица.
А нынче - шакалы, кроты, грызуны,
клопы, тараканы, мокрицы.

Там было болото и почва была:
свобода, отечество, вера.
А здешняя почва - до края стола,
а дальше обрыв, блогосфера.

2nd February 2015

11:34am: КВН-1969
Как низок и мал человек.
Как плохо сидит на нем борода.
Как отвратительно он сидит в Копенгагене,
по сути никому зла не делая.

Днем он работает почтальоном,
инвестиционно-финансовым консультантом,
разносчиком пиццы.
Вечером он работает Копенгагеном –
городом на воде и всезнайкой.

А мы сидим на реках мудозвонских –
Волге, Шексне и Мологе –
и смеемся о потерянном граде
сквозь линзу, наполненную водкой.

Мы - команда «КВН-69»,
жертва филадельфийского эксперимента.

У нас есть всё: бочки сала,
мороженая нога мамонта,
сто шестнадцать мегатонн спичек
и редкая запись Шульженко.

Вот только ни в чем мы не Копенгаген,
и тем более в профиль не Копенгаген.

По утрам он ездит на велосипеде –
нет, не гусеничном, колёсном! –
отдает честь каждому гею,
пьет крюшон в музее холокоста.

Город закрыт стеклянным куполом
от активного солнца и дурных вестей,
и этот подонок тоже живет под куполом,
так что и в морду ему не дашь, не расчленишь топором
и не пустишь на корм ездовым собакам.

Еще бы – он ведь и есть Копенгаген,
с узловатыми венами улиц,
отечными пятками пригородов
и мясистым носом собора.

А мы – команда «КВН-69».
По утрам наши кости грохочут зарядкой,
и штабной телевизор
просвечивает нас белым лучом разлуки.

Потом мы выходим на шершавый панцирь водохранилища
и долго смотрим сквозь лед, различая или додумывая
бирюзовые шпили церквей, рыжие торосы крыш,
запах кофе, и моря, и камня.

В полдень, пока меня гонг не позвал на обед,
я бубню себе так:

преврати меня, Элдридж Эсминец, таинственный бог,
в ездовую собаку,
унеси меня в снежную даль с бубенцом,
чтоб не снился мне город – нелепый старик на воде,
в пожилом пиджаке, на воде, в бороде,
город зачеркнутых гласных.

11th March 2014

12:10pm: персидская мелодия
Я иногда улавливаю голос
сквозь шинный шум и грохотанье фур
и снова вижу свой заветный город –
Гондишапур.

Железными шкатулками с чеканкой
дома стоят, дома кричат в тисках.
Я был знаком с забавной персиянкой,
она рассыпалась в моих руках.

Змеиный яд мы пили из колодца
и грызли черствое подземное стекло.
Однажды в небе выгорело солнце
и больше там не рассвело.

Я помню войско с черными щитами,
в кирасах из драконьих шкур.
На башне поднял пепельное знамя
Гондишапур.

А я – беглец? Не помню, чтоб бежал я.
Скорее, умер я во сне.
Зачем иначе скорпион оставил жало
в моей спине?

Я счастлив здесь, в меня вбегают буквы
на муравьиный водопой.
Порой я чувствую себя, как будто
я муравейник, улей, рой.

Но прежней жаждой тут же я расколот,
напорот на ее шампур.
Пусти меня, мой гордый, горький город
Гондишапур.

Я всё слежу за гранями кристалла,
за пляской войн, земель, огней.
Как может быть, что смерть уже настала,
а мы живем теперь и в ней?

Живем, живем, сжимаем мир до точки,
живое солнце бьем в висок.
Но я на сердце, в шелковом мешочке
храню песок.

15th February 2014

2:34pm: сумерки
У нас будут целые сумерки, целые вечера:
жужжание жука и жалоба комара.
Сиреневые кусты, лиловые небеса,
до станции полчаса, в варенье плывет оса.

Оклеенные газетами, стены сквозят дождем,
взлетающими ракетами, боями за Сайгон.
А я ничего не помню, ни музыку, ни слова.
А ты накрой сачком меня, я мертвая голова.

Я буду твоя дивизия, разбитая в пух и прах.
Закрученная провизия на полках и в сундуках.
Вот мой пластмассовый ножик, на нем кровь стрекоз.
Вот кладбище косиножек, здесь все всерьез.

А утром ахнем от синевы, пойдем в кинотеатр «Союз».
Сегодня «Всадник без головы», я снова его боюсь.
Там висит белое зеркало, от гардины к гардине,
и никакой лазейки нет, чтобы сбежать посредине.

16th September 2013

1:00pm: e la nave va
А корабль летит, а море идёт ко дну,
аргонавты дуются на жену,
на всех одну –
проклинала, махала скалкой.

Упадает в пропасть и дом, и священный лес,
и мой зябкий Ёлк, и твой, брат, Пелопоннес.
А скажи, Оганес,
никого, ничего не жалко?

Были мы пиратами на морях,
были мы солдатами в лагерях
и на всех пирах неряхами из нерях –
ели-пили-срали.

А теперь летим на Вояджере Один,
разрывая носом чёрные пасти льдин,
и в шестом отсеке сломан гетеродин,
и конец морали.

И нам тоже конец, недалёко, за той чертой,
но корабль летит, отчаяньем налитой,
будто шарик из песни той,
вдоль кометной тучи

туда, где тусклой овчинкой горит руно,
и на нем грузины – чистое мимино –
возлежа, из кратеров жаркое пьют вино,
но армяне лучше.

27th May 2013

9:32am: ахамот
Износилось пальто на вате,
прохудился небесный свод,
и в заброшенном автомате
плачет девочка Ахамот.

Дождь стучит в пожилой посуде,
жизнь - отлучница от груди
гонит в дом, где чужие люди
и нелепые бигуди.

За стеной замолчит пластинка
и возьмется визжать кровать.
У сиротки в кармане финка,
очень хочется убивать.

Может, завтра уронит вазу,
пустит пепельницу на слом,
и наутро, никак не сразу,
будет выставлена с узлом.

Но не век обниматься с горем:
время парусу и веслу,
и учитель за южным морем
славно выучит ремеслу.

Там, где стены стоят, как горы,
и подбородки острей скалы,
и в вышине, заглушив моторы,
словно грифы, кружат орлы.

18th May 2013

9:49am: в рабочий полдень: некоторое количество лимериков
*
Парикмахер из города Кашина
в чистых брюках свалил бы из Раши, но
пограничник-дебил
на скамейке забыл
написать: "Осторожно, окрашено!"
*
Автослесарь из города Клина
изнасиловал самку павлина.
С двух бутылок вина
показалась она
сексуальней, чем "Лада-Калина".
*
Атташе заявился на раут
и решил совершить каминг-аут.
Как позвали к столу,
он приподнял полу
и победно вонзил в фуа-гра уд.
*
Бог экрана по имени Энцо
содомита играл, извращенца,
но с тех пор поостыл
и надысь воплотил
положительный образ чеченца.
*
Балетмейстер из города Радом
промышлял безобразным развратом,
но окрепла мораль,
разбежался сераль,
и тогда он возглавил "Росатом".
*
Сантехник из города Познани
задумался как-то о Гозмане.
Очнулся в кювете,
обросший, как йети,
без брюк, без часов и без портмоне.
*
Пономарь из села Нечихайлово
был поклонником Стаса Михайлова.
На концертах певца
он твердил без конца
третий стих из Исайи, шестая глава.

9th May 2013

10:48am: конечно
Конечно, пили бы баварское,
закусывали бы колбаскою,
чехонь презрели бы, тарань.
Конечно, были б юденрайн.
И небосвод железной каскою
от нас закрыл бы нашу высь.

А нынче пьем американское.
Кому мы, господи, сдались?

30th April 2013

10:20am: музыка
Гляжу в озера синие,
любитель тонких лилий.
Насвистываю Россини,
из арии Розины:

сто двадцать разных хитростей,
сто сорок западней.
Могу и душу выпростать,
но разве дело в ней?

Но разве дело в том,
что наш озерный дом
не тонет, не сгорает,
а музыка в нем играет?

Когда дюймовочкой была,
к лесному берегу гребла.
Теперь – к другому, наконец,
где смрад, и сера, и свинец.

И темная ночь,
и костры.
И летучая мышь:
лик сестры.

И каждый взмах смычка -
как взмах весла.
Куда ты, музыка,
нас пригребла?

27th March 2013

10:50am: братья
Имя, какое мне имя?
Точно ли я человек? -
всеми перстами своими
с дьяволом братья навек.

Будто держались за ручки,
слитно кружась на балу.
Будто столичные штучки
нам рассыпали хвалу.

О, этот миг нареченья,
цепких наручников щёлк.
Русское имя! – зачем я
русский от пяток до щёк?

Русский, как вольная воля.
Русский, как ветер и снег.
Так и останемся, что ли
с дьяволом братья навек?

Из заальпийских италий
все воротятся войска.
С дьяволом мы побратались,
слышали звон пятака.

После чужих косогоров
перемахнём через холм.
Дьявол, безумный Суворов,
чёрным кричит петухом.
10:49am: шарфики
Кто-то вяжет варежки, варежки в тюрьме.
Кто-то носит шарфики, шарфики Hermes.
Кто-то хлещет горькую, кто-то пьет рассол.
Кто-то прячет денежки, ездит в Лимассол.

Лаковые шахматы предавали нас.
Шелковые шарфики убивали нас.
На широкой площади бабка бьет ОМОН.
Глянцевые лошади скачут на Афон.

Смейте, крылья черные, Родину любить.
Еврики оффшорные лучше б вам забыть.
А вы купите бублики, койфт же папироссен.
Не жалейте рублики, мы ж немного просим.
Powered by LiveJournal.com